October 2nd, 2006

Il Bastardo

(no subject)

– Как дела на том свете? – спросил Горбовский.
– Там темно, – сказал Камилл. Он помолчал.
– Сегодня я умирал и воскресал трижды. Каждый раз было очень больно.
– Трижды, – повторил Горбовский, – Рекорд.
Он посмотрел на Камилла.
– Камилл, скажите мне правду. Я никак не могу понять. Вы человек? Не стесняйтесь. Я уже никому не успею рассказать.
Камилл подумал.
- Не знаю, - сказал он, - Я последний из Чертовой Дюжины.
- А, - протянул Горбовский, - Понятно.
- Ничего вам не понятно, - равнодушно возразил Камилл.
- Ну отчего-же? - Горбовский пошевелил пальцами в воздухе, - Решительные исследователи, смелый эксперимент. Сегодня один Банин очень вами восхищался.
Камилл внимательно посмотрел на Горбовского своими круглыми немигающими глазами.
- Скажите, Леонид, - спросил он, - Вам приходилось слышать о Массачусетской машине?
- Приходилось, - кивнул Горбовский, - Ее мы сегодня тоже обсуждали. Сегодня выдался удивительно насыщенный день.
- И вас никогда не удивляло, что два этих инцендента обычно упоминают вместе?
- Нет, - Горбовский закрыл глаза, - Не удивляло.
Камилл отвернулся и уставился на волны.
- Это не был эксперимент, - спокойно сказал он, - По крайней мере, не наш эксперимент. Нас, Леонид, занимали вопросы эволюции человечества. Для этого мы ее и создали, машину. Как эмулятор. В наши планы никак не входило то, что она воспримет введенную программу буквально, примется эволюционировать сама и начнет себя...
- Вести, - подсказал Горбовский.
- Да, - согласился Камилл, - Вести. Лучший способ решить проблему -- построить модель, это знает и нынешний примитивный КРИ. Так что Массачусетская машина решила исследовать вопросы эволюции человечества эмпирически, так сказать, на подручном материале. За те четыре минуты до того, как ее выключили, она успела поставить тринадцать экспериментов. Каждый из нас получил некие, случайным образом выбранные, возможности. Превратился в потенциального человека будущего. С пятидесятипроцентным шансом на выживание.
- Ну, - сонно пробормотал Горбовский, - По сравнению с текущей ситуацией это не так уж и плохо. Кстати, Камилл, вы не знаете, что с этой волной станет дальше?
- Знаю, - равнодушно ответил Камилл, - Двенадцати моим коллегам не повезло. А мне, скажем так, не повезло несколько иначе.
Горбовский промолчал.
- Вот вы, Леонид, - Камилл снова повернулся к Горбовскому, - Вы бы сейчас согласились попробовать спастись, если бы знали, что в случае удачи превратитесь в такого как я? Пятьдесят на пятьдесят?
- Не обижайтесь, Камилл, - мягко сказал Горбовский, - Но нет. Это должно быть ужасно тоскливо, быть потенциальным человеком будущего. Все время проявлять снисходительность к бедным людям настоящего. Мне бы это было неприятно.
- Вы бы справились, - пожал плечами Камилл.
- К тому же, - сонно продолжил Горбовский, - Это, по сути дела, никакое не спасение и какой-нибудь загадочный, одинокий и вечный, не способный умереть кроме как, скажем, от скуки, Леонид Андреевич Горбовский не будет иметь к вашему покорному, кроме имени, никакого...
Он заснул так и не закончив фразу.
- Загадочный, вечный и одинокий, - повторил Камилл, - Да, одинокий. Сегодня ночью я воскресну в четвертый раз, один, на мертвой планете, заваленной пеплом и снегом и мне будет очень одиноко.
Он замолчал и с тоской уставился на вечернее море, на холодеющий пляж и на пустые шезлонги, отбрасывающие странные тройные тени.

Вдруг на пляже стало шумно. Увязая в песке, к морю спускались испытатели -- восемь испытателей, восемь несостоявшихся нуль-перелетчиков. Семеро несли на плечах восьмого, слепого, с лицом, обмотанным бинтами. Слепой, закинув голову, играл на банджо. Все пели. Камилл покосился на Горбовского, но тот крепко спал, счастливо улыбаясь во сне чему-то своему. Тогда Камилл осторожно снял с себя свою уродливую белую каску и аккуратно надел ее на Горбовского. "Пятьдесят на пятьдесят", - прошептал он. Спасатели с песней вошли в море по пояс, по грудь, а затем поплыли вслед за заходящим солнцем, держа на спинах слепого товарища. Справа от них была черная, почти до зенита, стена, и слева была черная, почти до зенита, стена, и оставалась только узкая темно-синяя прорезь неба, да красное солнце, да дорожка расплавленного золота, по которой они плыли, и скоро их совсем не стало видно в дрожащих бликах.