January 9th, 2006

Il Bastardo

(no subject)

Выпрыгивать из теплой маршрутки в ночное еще утро это второй подвиг за день, после отступления из сонной постели под вифлеемские завывания будильника. Засунув поглубже руки в карманы, бреду, нелепо задирая ноги, по заметенной дорожке и пока добираюсь до корпуса, утро уже успевает стать из совсем черного неверно сиреневым. Потом, стараясь не наступать на заледенелую решетку у порога на которой в прошлый раз чуть не убился, дугой изгибаюсь в попытках дотянуться до пуговицы звонка. Звонок дребезжит, замок щелкает и меня пускают внутрь. Внутри как всегда тепло и захламленно-уютно.
- Да не поздний император, Леночка! - кричит Венеамин Семенович, - Не поздний, а покойный. Покойный! Ясно?
Леночке все ясно, она улыбается и так покаянно трясет головой, что становится ясно, что в ее переводе Август припозднился отнюдь не случайно.
- О, Аркадий, - замечает меня Венеамин Семенович, - Заходите, гость варяжский, заходите. Чаю будете?
Чаю я буду. Чай у них всегда удивительно вкусный, к тому же чайник только-только вскипел. Каждый раз, когда бы я не явился, чайник как раз только-только вскипает и я отношу это к еще одной неразгаданной тайне науки. Пока мы пьем чай, Венеамин Семенович рассказывает, как они копали курган. Они копали его три дня, с совочками и кисточками и всем, что им там по ритуалу полагается и таким образом на третий день совершили великое открытие - оказывается на рубеже IX века древних скифских вождей хоронили вместе с личным трактором и тремя аллюминивыми бидонами с самогоном. Начальник экспедиции долго пытался объяснить начальнику местного совхоза все значение и глубину этого открытия, но тот был хитрый потомственный джигит и никогда не сходил с лошади, которую принимался нахлестывать каждый раз завидев на горизонте историков. Историки, впрочем, тоже не остались внакладе, всесторонне изучив, с научной точки зрения, попавшие к ним в руки бидоны. На этом месте Венеамин Семенович мечтательно жмурится, а Леночка заливисто хохочет. Наконец чай кончается и мы приступаем к делу. Копаться в архивах работа пыльная и скучная, рассказывать о ней нечего.

Не успев подумать я оборачиваюсь на знакомый голос и вижу Венеамина Семеновича. Он тоже меня замечает и так и замирает с этим своим коробом с... как там? - "лечебными магнитными браслетами, конверсионные космические технологии." Слишком поздно делать вид, что мы не узнали друг друга и я неловко здороваюсь. Он тоже кивает, потом мнется, не зная, что сказать. Я мычу что-то неопределенное, делаю вид, что не замечаю ни браслетов, ни штопанной безликой куртки, интересуюсь делами. Он отвечает в том смысле, что все в порядке, все как у всех.
- Леночка ушла полгода назад, - внезапно говорит он, - Теперь в каком-то ларьке. Вроде довольна.
Я старательно смотрю в сторону. Наконец моя остановка, я с облегчением прощаюсь и торопливо пробираюсь к выходу. На улице долго провожаю электричку взглядом, потом поднимаю воротник, сую руки в карманы и сутулясь бреду к выходу. Тяжелая в этом году выдалась зима.
Il Bastardo

Троллейбус, который идет на восток.

Он был страшный зануда и обладатель настоящей "кремоны". Одно с другим, конечно, никак не связано, но для нас было связано и еще как. Потому что одно дело играть на дровах шиховской мебельной фабрики и совсем другое на настоящей чешской "кремоне". И ведь не скажешь: "гитару приноси, а сам проваливай". Приходилось терпеть.

Нет, ну то, что он все знал лучше всех было еще не самым худшим. Я сам все знаю лучше всех, большое дело. Но вот его страсть к деталям... Кого, в конце-концов, колышит, сколько именно часов проторчал в соляной ванне командир Пиркс?! Или в каком точно году Дип Перпл сыграл "Смок он зе вотер"? Или на сколько конкретно метров бьет "калаш"? Его вот колыхало. Так что рассказывать о чем-нибудь в его присутствии было совершенно невозможно, постоянно он лез с какими-то уточнениями и поправками. "И тут этот лысый говорит: Третий контур вышел из строя... - Вообще-то у ядерных реакторов на американских подводных лодках типа "Гарпун" шесть контуров охлаждения, так что..." Блин! Ну и конечно еще песня про троллейбус.

Мы, признаться, не шибко уважали Цоя. Вы вот скажете странно, для тренькающих на гитаре пацанов и я с вами соглашусь. Сейчас. А тогда нам казалось вполне нормальным не любить Цоя. Ну не нравился он нам, что с того? Ему, впрочем, тоже Цой как таковой, видимо не то, чтобы нравился. Но вот песню про троллейбус, - ну эта, знаете, там еще: "Я смотрю в потолок, Троллейбуса, который идет на восток", да, - так вот, песню про троллейбус он просто обожал. И нам приходилось, понятное дело, играть ее каждую встречу раза по три. Отрабатывать, так сказать, "кремону". Ненавидели мы этот троллейбус страшно, каких только вариантов про него не слагали, когда, разумеется, нашего зануды не было рядом. Жаль вот, что не записывали, потому что среди чудовищно пошлых и кошмарно глупых попадались, как я теперь понимаю, и вполне даже неплохие. Но, меж тем, со временем повинность превратилась в традицию и мы поддерживали ее уже не из-за "кремоны", а просто потому, что так было заведено. Тем более, что наши исполнительские таланты достигли небывалых высот и наши гнусавые завывания вполне могли соперничать в похожести на оригинал с бытовыми магнитофонами.

Как-то вечером, возвращаясь с киношки, мы решили срезать путь и пошли через соседский пустырь. Дело это было опасное, а потому благородное, ибо пустырь относился не к нашему району и вполне реальным был шанс нарваться на центровых и, соответственно, на махач. Передвигались мы бесшумно и быстро, он шел позади, оберегая свою драгоценную гитару, и потому троллейбус мы увидели первыми. Не помню, стоял ли он там раньше. Сомневаюсь. Старый, мятый, с выбитыми стеклами и ржавым мотором, один рог у него задрался вверх, второй вопросительно изгибался куда-то в сторону и вообщее, впечатление троллейбус производил жалкое и комическое. "Эй, Серый!, - заорали мы позабыв на мгновение о центровых, - Смотри, вон твой троллейбус!" Мы, понятное дело, желали его подколоть, но забыли, с каким занудой имеем дело. "Нет, вряд ли, - авторитетно заявил он, - Хотя нельзя отрицать, совпадения некоторых признаков. Ржавый мотор, отсутствие водителя... Надо проверить." И он полез в эту развалюху. Мы, конечно, уже спохватились и принялись страшно на него шипеть, что чего он себе выдумал и нужно срочно отсюда делать ноги, но то, что ему втемяшивалось в башку никогда было не выбить просто так. Он залез в троллейбус и держа "кремону" в обнимку принялся расхаживать по разгромленному салону. Мы танцевали снаружи и бешенно махали ему руками. Он делал вид, что нас совсем не замечает и разглядывал интерьер. Потом выбрал самое левое сиденье и довольный уселся.

И тут это случилось. Со страшным скрежетом и скрипом троллейбус снялся с места и покатился по-пустырю. Этого не могло быть, но это было. Мы застыли разинув рты, а потом помчались за сумасшедшим металлоломом крича, чтобы Серый немедленно оттуда выпрыгивал. Он сидел выпрямившись, глядя строго вперед и нас, похоже, совершенно не слышал. Зато услышали центровые. И когда мы, сплевывая кровь и невнятные угрозы с разбитых губ, расходились по своим, троллейбуса уже не было видно.

Серого я больше не встречал. Мы никогда не обсуждали между собой то, что случилось и никто не задавал нам никаких вопросов. Серый просто исчез из нашей жизни и, думаю, вообще из этой реальности. Просто вот так вот взял, и уехал в троллейбусе, который идет на восток. Видимо, он так сильно этого хотел, что в этот раз миру пришлось уступить. Иногда мир так делает. Если его попросить. Настойчиво. А я так думаю, что Серый его просто достал.

Иногда я представляю себе, как он сидит на холодном драном сиденье в своем троллейбусе, сидит молча, не глядя на соседа, такого же мечтателя как и он сам и обняв гитару безотрывно смотрит вперед. И я искренне надеюсь, что однажды там, впереди, загорится звезда и Серый наконец приедет туда, куда везет его троллейбус, который идет на восток.